Полуостров невозможностей
Полуостров невозможностей
Невеселый текст о самом больном брейкапе в моей жизни
Море и больше ничего
От моего дома до пляжа — пять минут пешком или две на велике. В Крыму море — главный ориентир. А в моем поселке — еще и главная достопримечательность. Дворцы и галереи, горы и ботанические сады — все эти крымские прелести обошли Николаевку. Это дикий, дикий запад — только степи и большая вода.

Слаще всего на этом пути к пляжу, когда цветет жасмин и каштаны, и я сама цвету, и все любимые вокруг меня. Потому что точно знаем: мы самые клевые, а лучшее — впереди. Мы разуваемся и осторожно пробуем воду, разжигаем костер и достаем еду, которую дали нам бабушки, поем под гитару, носимся и много смеемся.

Постепенно на дороге к пляжу становится тесно — приходится искать себе место подальше от толпы курортников. Мы заплываем за буйки, засыпаем над книжками, разморенные жарой, болтаем и смотрим друг на друга, потягивая мускаты, а потом снова плаваем. В жидком блеске — вода под луной так красиво фосфорится.

Все разъезжаются и на дороге к пляжу только рыбаки с удочками, соседи с собаками и мы с термосами. Мамин одноклассник с металлоискателем находит серебряное колечко. Какая она, эта обворованная волной беспечная курортница? Я покупаю кольцо за 8 гривен — все, что было в кармане. И почти никогда не снимаю.

Ветер с моря становится ужасно пронзительным, дорога к пляжу — испытание. Самая теплая моя одежда совсем не греет. Волны съели гальку и песок, и бьются о лестницы. Ледяные брызги режут лицо. Правда, что лучшее — впереди? Впереди вообще будет что-то, кроме этой дороги к пляжу? Верить трудно, но мы стараемся.
Холодное время тут — вечный карантин. Из развлечений вне дома только прогулки и закаты, хотя лишний раз лучше не выходить. То соседка выпустит свою бешеную собаку без намордника. То заезжий незнакомец начнет преследовать по пустым улицам. То наткнешься на пляже на разлагающегося дельфина или утопленника.

Месяца и времена года — это для материковых. В Крыму есть только сезон и несезон. В сезон, примерно с мая по сентябрь, все въебывают. В остальное время — чилят на заработанное и готовятся к сезону. По этой крымской философии живет и Николаевка: есть время держать отдыхающих и время отдыхать от отдыхающих.

В Украине около сотни Николаевок, но такая, конечно, одна — благословенная морем и тем, что из Симферополя сюда можно доехать за полчаса. Все это привлекает утомленных курортников, которые хотят только плескаться в воде, загорать, есть и спать. Николаевка — самый ленивый курорт.

Ребята, которые приезжали к нам летом, обязательно завидовали, ведь им доставалось всего две долгожданных недели моря в год, а мы могли видеть его каждый день. Мы снисходительно улыбались и завидовали в ответ их возможности видеть что-то кроме этого моря, на которое некоторые местные не ходят годами.
Все, кроме моря
Символ моего взросления в Николаевке — это Дом культуры посередине той самой дороги к пляжу. Первый этап — маленькие мы ходим туда в музшколу и на всякие кружки. Второй — начинаем тусоваться с ребятами постарше на детской площадке перед ДК. Третий — преисполняемся в дерзости и теперь уже висим за ДК.

Бетонные парапеты, разбитая танцплощадка и бар — здесь собирались все, кто считал себя молодым и веселым. От школьников до семей с колясками и от отличниц до уголовников. Как и пляж, "за ДК" идеально подходило для всего — тусовок, стрелок, свиданий, деловых встреч и новых опытов.

И особенно для того, чтобы философствовать с подружкой, попивая самогон ее папы. "Down on the West Coast they got a saying: If you're not drinking then you're not playing", — пела Лана Дель Рей в 2014-м. "Не бухаешь — не играешь", — под таким девизом прошли мои золотые годы в сердце крымского вест коста, Николаевке.
Но в несезон за ДК было холодно, поэтому у нас появилось убежище в старом летнем домике моего деда на улице Молодежной. Обогреватель, гирлянды, дискошар, который мой друг сделал из глобуса и треснувших дисков, и почему-то надпись "сиськи" из новогодней "елочки" на побеленной стене.

Там мы играли через Винамп свои первые диджей-сэты и танцевали на этих вечеринках в своих лучших нарядах. Летом похмельным утром там можно было закусить персиком с дерева в саду и обливаться из шлангов холодной водой, а перейдя через дорогу — оказаться на рынке и купить пахлавы к чаю.

В сезон в Николаевке просыпались кафешки, клубы, тиры и караоке, а еще приезжал чешский Лунапарк. Он стоял в поле рядом со стрип-баром "Экзотика", церковью, старым кладбищем и памятником Великой отечественной войне, и привлекал яркими огнями. А работавшие там друзья могли покатать бесплатно.

Из других центровых развлечений мы признавали только танцевальный автомат и шаурму. Остальное — для курортников. Летом 3 тысячи постоянных жителей Николаевки превращались в 30, и в центре за девочками постоянно увязывались выпившие приезжие, а мальчики постоянно рисковали ввязаться с ними в драку.

Поэтому мы придумали себе летние ритуалы подальше от центра. Например, варили кофе в турке и пили его ночью на крыше пятиэтажки, считая падающие звезды. Или шли с палатками на дикий пляж за пансионатами, бесились там до утра, а потом встречали рассвет на соседней недостройке. Славные времена!
На материк
Волосы дома — всегда запутанные и соленые. И по-особенному золотые — как глиняные кручи Николаевки. Они падают мне на лицо — мы с дружочком, который всегда за меня, едем на дикий пляж, и я высовываюсь из окна. Он разводит костер, а я ставлю палатку, хвастаясь полученными на турслетах навыками.

Мы пьем вино и смотрим закат — небо пыльно синее, а море и облака мягко золотистые. Закаты здесь самые красивые. Я вспоминаю джазфест в Коктебеле, на который мы ездили с мамой — там я впервые услышала ДахуБраху и впервые увидела, как солнце из моря встает, а не садится в него, как дома.

Этот пустой пляж в тот момент — эпицентр моей зоны комфорта. Я на своем месте. Все здесь мое, про меня и для меня. Я хвалю ужин и говорю, что с таким поваром готова уехать хоть на край света! Но это и есть край света, а подвиг, которого он будет ждать от меня — это не уехать, а остаться. Но я не останусь.

Тогда я уже три года жила в Симферополе, дальше которого никогда не мечтала. Но аннексия все сломала. Преподавательница, учившая нас писать, стала советовать удачно выйти замуж. Газета, которую мы выпускали с однокурсницами, остановилась. В троллейбусе крутили фото подружки с подписью "Предатели Крыма".

Друзья уезжали один за одним, а я все сомневалась. Но первое решение — самое верное, как говорил мой учитель географии перед олимпиадами, и я понимала, что тоже уеду. На годик — доучусь в нормальном универе, здесь все успокоится, и я вернусь, у меня же ничего и никого на материке. Наивность не раз меня спасала.

Я продолжала верить, что скоро вернусь насовсем, когда мой поезд Львов — Симферополь перед новым 2015-м доехал только до Новоалексеевки — ближайшей к полуострову материковой станции, когда мне пришлось несколько часов стоять в очереди на степном декабрьском ветру и впервые переходить КПП пешком.
Я продолжала верить, когда в Крыму пропала украинская мобильная связь, и я уже не могла просто позвонить маме или подружке — надо было заранее договариваться о встрече в скайпе. Я продолжала верить, когда оказалось, что бабушка не может прислать мне баночку инжирного варенья — почты тоже больше не было.

Меня не интересовал ни новый город, ни новые люди. Фотоаппарат, который я раньше не выпускала из рук, пылился на полке. Очень сильно не хватало красоты — Крым высоко установил эту планочку. Я рыдала над старыми фотографиями, патриотично заливая в себя инкерманское вино, и продолжала верить.
На остров
Билетики на фестивали, разноцветные браслетики дружбы, дневники на замочках, зеленые морские стеклышки. Я осторожно перебираю сокровища из коробки воспоминаний, хотя уже давно коробкой воспоминаний стала вся эта комната с плакатами из подростковых журналов и фотками, на которых мне максимум 19.
Я приезжаю сюда раз в год. Фильтрую реальность, стараюсь не болтать лишнего с соседями и водителями застопленных машин, держусь хороших ребят. Они слушают истории из моей материковой жизни и смотрят на меня, как на призрака. Потому что "отъезд дальше Джанкоя все еще воспринимается как смерть".

Мы поем неофициальный гимн: "Николаевка - супер-курорт, в Николаевку за годом год, в Николаевке мои друзья, Николаевку забыть нельзя". Его написал белорус, который годами отдыхал у моей подружки. Но последние 6 лет не приезжает никто из сезонных друзей. И на дороге к пляжу совсем не тесно.

Мне больше не больно от вопроса "Что было бы, если бы я не уехала?", которым мне так нравилось сдирать корку со своей крымской раны. Я научилась мечтать дальше Симферополя и сейчас именно на материке чувствую себя на своем месте. Пожалуй, моя любовь к Крыму стала более взрослой. Я все приняла и простила.

Я больше не думаю, что все лучшее и все худшее, что случалось со мной, случалось именно в Крыму. Но все еще уверена, что только здесь все случается так красиво. Я узнала, что есть кое-что большее, чем страх уехать или так и не уехать из Крыма — тоска по дому. Я по-прежнему ужасно скучаю. Ностальгия — сильный афродизиак.

Мне не легче от фразы "Крым — это Украина". Только если слышу ее на полуострове. Я чувствую себя виновато, когда приглашаю материковых друзей приехать в гости. И очень благодарна тем, кто приезжает. Я пытаюсь не завидовать знакомым, которые могут сгонять домой на выходные. Но все еще безуспешно.

Я осторожно перебираю сокровища из коробки воспоминаний — уже давно ею стал весь этот полуостров. Мы с крымскими подружками нежно называем его Полуостровом Невозможностей. Но теперь мне и не нужно от него ничего, кроме возможности верить, что я снова приеду. Раз в год, а когда-то и насовсем.
Текст
Иллюстрации

Лиза Сивец
Таня Ельчанинова
ще! ачьонє?